Главная Рассказы туристов Россия, СПб. Про один питерский дом

Россия, СПб. Про один питерский дом

Еще весной, когда побывал в Москве на выставке «Хулиганы 80-х», хотел отписаться на эту тему. Но все откладывал, хотя периодически почти что вот уже писал. А тут вот как-то собрался. Буйную эпоху хулиганства 1980-х я застал уже на ее излете – в первой половине 90-х. Но благодарен судьбе, что все-таки мог почувствовать вкус того времени. В 1996 году мы с одной подругой решили поехать в Питер. До этого я там был в очень детском возрасте, так что это было первое «взрослое» путешествие в город на Неве. Деньги были на поезд туда, но на этом они практически заканчивались. Обратно планировали возвращаться или автостопом, или «на собаках». Денег на проживание тоже не было.
Но от сведущих людей в Саратове мы узнали, что есть такие места – «сквоты», где селятся все, кому не лень и где хороших людей всегда готовы видеть.
Приятель записал на бумажке два адреса – один на Пушкинской, 10, другой – где-то на Гангутской набережной. Пушкинская была, конечно, ближе к Московскому вокзалу, поэтому логично, что уже через пять минут после того, как мы слезли с поезда, мы стояли во дворе-колодце и, разинув рты (думаю, все-таки в фигуральном смысле), смотрели на стены, расписанные граффити до третьего этажа. К нам подошел человек лет пятидесяти в меховых тапочках на босу ногу и спросил – «Вы откуда, ребята?». Было, то есть, видно, что мы откуда-то. «Мы из Саратова» - сказали мы. «А я из Балаково» - сказал человек (для иногородних: Балаково – это районный центр в Саратовской области). «Ну, пойдемте ко мне» - сказал он. Это был художник Володя. У него мы прожили неделю. Он позиционировал себя как художника-икебаниста, рассказывал про какие-то заказы чуть ли не по украшению Дворцовой площади, но на нашей памяти зарабатывал на жизнь сбором пустых бутылок. Жить на Пушкинской, 10 было весело. Весь пятиэтажный дом, расселенный под капремонт, был самовольно заселен разной богемной публикой. Были там художники, музыканты и просто люди неопределенно-творческого поведения (таких было большинство). У кого-то там были только студии, а кто-то, как Володя, там просто жил. Вот он, Володя - на фотографии в раздолбанном «Запорожце» на первом плане (и те самые меховые тапочки). Сохранившиеся фотографии в основном делал я, поэтому меня самого на них не много. Только вот в каком-то призрачном виде, несколько манерным жестом голосующим на трассе (это уже на обратном пути).
Быт был прихотлив. Электричество нелегальное было, но нелегальную канализацию провести сложнее. Поэтому туалет по-большому выглядел так: в комнате метров на тридцать лежала большая стопка старых газет. Нужно было расстелить газетку, сделать все свои дела, потом аккуратно газетку свернуть и вынести в мусорный бак. За водой ходили к кранику в арке. Днем мы то общались на неформальской точке у Казанского собора, то ездили по пригородам (совмещая, таким образом, дворцовую культуру с андеграундом). А по ночам, в основном, тусовались у кого-то из соседей. Особенно запомнились посиделки у художника Пети, как мы его звали (Петра Охты). Он был намного старше нас, но как-то прижилось звать его именно Петей. Пили мы там не особо уж и много, но безумие царило полное. Запомнилось, например, как мы сидели ночью часа четыре, зачитывая по очереди «с выражением» куски из каких-то старых фантастических книжек и практически рыдая от смеха. Почему-то. Помню разных людей, но мало кого – по именам. То ли на Пушкинской, то «у Казани» мы свели дружбу с двумя молодыми людьми – Ромой и Колей, и последние дни тусовались вместе. Рома потом даже приезжал к нам в Саратов. Коля на фото с бородой.
У Пети Охты была картина, в которую я практически влюбился. Называлась она - «Женщина и кошка». Картина простая - женщина (ню) держит на вытянутых руках кошку. Я просил Петю картину мне подарить, но он сказал и что готов ее продать, впрочем, по самой дружеской цене – 200 долларов. Сейчас даже думать смешно – ну, что это за деньги – 200 долларов?.. Но тогда у меня 200 долларов не было. И не было откуда их взять. В утешение Петя подарил мне небольшую графическую работу в абстрактном стиле. Что-то несется сквозь что-то.
Собираясь писать это пост, я заинтересовался – а что стало с Петей Охтой? Стал искать в Инете, но нашел в основном какие-то совершенно маловразумительный упоминания непонятного времени. Самое же любопытное упоминание нашлось в романе. Некто Гюнтер Гейгер, "венский сексуал-анархист", как он отрекомендован в аннотации, побывал в Питере за год до нас и описал свои впечатления в романе «Улица Марата». Приведу цитату. Роман, вобщем, перекликается с моим постом, только обильно пересыпан тщательно переведенной нецензурной лексикой (прошу прощения у дам, но из песни слова не выкинешь).

«Было раннее утро. Мы плутали в поисках Пушкинской. Ориентиром служил проходной двор от вокзала, заканчивающийся тупиком с горами мусора. - В это время все художники ещё спят, - сказал я. - Здесь пока нечего ловить. Это голяк. Раньше одиннадцати здесь никто не встаёт. Мы сидели в маленьком парке перед памятником Пушкину. Улица называлась Пушкинская и была второй улицей от вокзала. Сквот художников находился в доме номер 10. (…) В десять часов мы сделали вылазку в поисках штаба сквотированного дома. Перед закрытой дверью офиса уже ошивались два ободранных мудака. Неожиданно появилась какая-то коротко стриженная пизда. Это была Марина Колдобская - помощница главаря. (…)

Она выдала нам ключ от мастерской отсутствующего немецкого живописца, поручив своему шнырю нас проводить. Я подарил ей несколько номеров моего журнала. Шнырь выдал мне спальный мешок и пожелал приятного времяпровождения. Мастерская состояла из прихожей, комнаты, сральника с ведром для слива и кухни. В кухне стояла поёбаная старая тахта и стол. В комнате имелось два стула. В углу стояли подрамники. Два окна выходили во двор. Внизу был полулегальный бар, в котором иногда проходили концерты. Снятую с петель дверь я обнаружил в комнате. В помещении было зябко. Время от времени прекращалась подача электричества - городские власти отключали художников Пушкинской от света. (…) Во дворе Пушкинской шарился полосатый кошак. Вольф забрал его в наше промозглое ателье. Он дал ему поесть и попить. Мы назвали его - Пушкин. Художники из соседней мастерской чуть было не обоссались от смеха, когда услышали это имя». Нашел я там и про Петю. «Мы постучались в ателье рядом. У Петра Охты всегда кто-нибудь тусовал. Здесь находился Флориан - музыкант, сочинивший гимн Пушкинской. Ему давно перевалило за сороковник и он, как и я, бывал в Париже. Все кучковались на кухне. Здесь бывал всякий околокультурный сброд - студенты, журналисты, визитёры из Москвы и других городов. Здесь спорили об искусстве, бухали до синих пауков, горланили пьяные песни. Повсюду висели картины-надписи Петра. (…)

Художники на Пушкинской замерзали от холода, и вынуждены были бухать при свечах, когда им вырубали свет. Хотя в этом тоже была определённая романтика. Я не мог себе представить, как можно существовать без отопления при температуре минус 30. Правда, у многих из них имелись уютные квартирки за пределами сквота. Пётр Охта, например, жил со своей мамашей, которая его обслуживала во всех отношениях - кормила, стирала и т.д. Когда-то он был учителем в школе, но затем послал свою работу в пизду, решив стать свободным художником, и перебрался на Пушкинскую. Ведь здесь вершилась история. Это чувствовал каждый, кто переступал порог данного дома. Классическое искусство в дворцах и в музеях города предназначалось для туристов. Здесь же вершились живые судьбы многих художников. Весь сквот был набит их работами. Здесь был своеобразный монастырь - сакральное убежище для монахов. Это были современные Андреи Рублёвы».
Тут в конце нужна какая-то трогательная нота, но у меня ее нет. Просто давно хотел написать на эту тему. И вот – написал.
0
Опубликовать в своем блоге livejournal.com
 

Добавить комментарий


Защитный код
Не видно код? Показать другой


img src=